Main menu

обложка гусар2 3de37Ми продовжуємо знайомити наших читачів з творчістю бахмутського письменника Віктора Шендірка. Його роман «Венцы побед» - заключна частина авантюрно-історичної трилогії. Дія відбувається в другій половині XVIII століття. У центрі оповідання - гусарський офіцер Микола Айнаровскій, син Андрія Войнаровського, племінник гетьмана Мазепи і особистого ворога Петра I, засланого на вічне поселення до Якутська.

Глава з роману "Венцы побед" друкується з дозволу автора. Якщо ви бажаєте прочитати роман повністю зветайтесь до автора

Уривок з першого роману "Девяносто первый или путь в бронзу" читайте за посиланням

Уривок другого роману "Был городок" читайте за посиланням.

Над чим сьогодні працює Віктор Шендрік і яку участь він брав у розитку демократичного руху на прикінці 80-х на початку 90-х років минулого століття читайте ТУТ

ВЕНЦЫ ПОБЕД

Глава четвёртая. 1769-й. Бахмут. Крестник императора. Последний набег

Ой, то не пыль-кура курится,
Не дубровушка шумит,

 Ой, не дубровушка шумит, -
Турок с армией валит.

Ой, не видать тебе, собака,
Золотых наших церквей.

Не сымать тебе, собака, ой,
Золотых наших крестов!

Песня донских казаков

ызванный из Успенска в Бахмут хорунжий Пугачёв стоял, вытянувшись во фрунт, а полковник Кутейников, вымеривая комендантскую избу шагами, распекал подчинённого:

‒ Ну?! Я тебя, казак, в Успенск что, обормотить послал, ай как? Ты что там за потеху на базаре учинил? С ведьмедем  боролся, люди гутарят…

‒ Дык… К зиме дело, ведьмедю спать пора, а морда цыганская  не даёт, кривляться понуждает, от он и злой…

‒ Молчать! Хорунжичьи погоны жмут? Альбо ты к цыганам собрался, порядки наводить? Так ты так и скажи…

‒ Никак нет, ваше высокоблагородие!

‒ Молчать! Скажешь, когда спросят.

Пугачёв отвёл глаза, уставился в окно – на площадь перед Троицким собором падал снежок, вереницей тянулись к обедне бабы. Казак вздохнул еле слышно: иди тебя пойми, господин полковник, то ты спрашиваешь, то не спрашиваешь…

 Ефим Кутейников подошёл к столу, взял лист бумаги, пробежал глазами написанное. Вдруг смягчился, поняв, что чересчур высоко задрал планку своего по-командирски деланного возмущения.

‒ Мне на ведьмедя твойного наплевать, Емельян, хучь верхи на нём катайся. Негоже другое, товарищей своих ты байками непотребными смущаешь.

‒ Какими такими байками, Ефим Дмитрич? ‒ Пугачёв живо уловил перемену в настроении полковника и тут же попытался придать беседе свойский характер.

‒ Какими, какими… ‒ проворчал Кутейников. ‒ Вот и поведай мне, не ты ли в бане сказывал, что Дарью Салтыкову арестовал и самолично в острог доставил?

‒ Возле бани, ваше высокоблагородие!

‒ Ну, возле бани, кака разница!

‒ Есть разница. В бане гутарить  некогда. Там мыться надобно да смотреть, как бы шайку твойную кто не упёр. А вот ежели возле, особливо ащеле опосля…

‒ Молчать! ‒ полковник саданул кулаком по столу. ‒ Ты, казачина, изгаляться надо мною вздумал?! Ты в последнюю кампанию где был?

‒ Дык где не был, спросите. В Познани, в Кобылине… При полковнике Денисове…

‒ А опосля?

‒ Опосля – дома, в Зимовейской.

‒ Знаю, бывал в станице вашенской. А на Польшу партия была?

‒ В двух партиях был на Польшу. С есаулом Яковлевым сбегали, с Елисеем.

‒ Ну и когда ж ты сподобился Салтычиху арестовывать? И вотще, далась она тебе, Салтычиха тая! Где ты про неё и слышал только?

‒ Да как же, господин полковник? Как же не слышать? Она ж, людоедка, одних баб да ребятишек сотни две замордовала, а народу скока… ‒ взял высокую ноту хорунжий. ‒ До сей поры перед глазами стоят. Яко живые…

‒ Ну, будя! Ты мне ещё тут слезу пусти, воин. С ней следствие разберётся. Ты другое скажи. Я вот и батьку твойного, дядьку Ивана знавал. И деда, старого Пугача, помню. А как же дело сталось, что тебя сам император Пётр Алексеевич крестил? Ты ж так, сдаётся, в полку рассказываешь?

‒ Дык так оно и есть, ‒ Пугачёв огладил тёмно-русую бороду, допустил вольность. ‒ Крёстный мой ‒ государь-анператор Пётр, истинный крест! Тока в бане я про то не говорил…

‒ Ещё раз помянёшь про баню, нагайкой перетяну!

Кутейников опустился на стул, достал платок и вытер шею.

‒ В каком годе ты родился, Емеля?

Пугачёв наморщил лоб, зашевелил губами, но ответил:

‒ В сорок втором.

‒ Вот! ‒ поднял указательный палец Ефим Дмитриевич. ‒ А великий государь наш, Пётр Алексеевич, почил в одна тыща семьсот двадцать пятом! Как он мог тебя крестить? Не сходится.

Хорунжий вновь свёл брови к переносице, вздохнул.

‒ Ваша правда, не сходится.

‒ То-то! И по всему выходит, что ты, Пугачёв, у нас этот… как его… самозванец!

Полковник снова взял в руки листок.

‒ На кой хрен мне с изветами энтими разбираться! На вот, погляди. Много про тебя тут пишут занятного.

Емельян с интересом потянулся было к бумаге, но опустил руку.

‒ Не обучен я грамоте, ваше высокоблагородие. Кабы пособил кто.

‒ Уже пособили, ‒ ухмыльнулся Кутейников. ‒ Я тебе вот что скажу. Султан войну объявил, ты знаешь, потому и татарва в степи разгулялась. Основной удар будет по Правобережью, но чуйка у меня – крымцы пойдут на Слобожанщину. Не ровён  час – в бой. А ты со своими побрехеньками… Ты ж хорунжий, не абы как. На тебя люди смотрят. Сурьёзней быть надо, сурьёзней! Ступай с Богом!

Казак вышел на площадь, вздохнул глубоко, с облегчением. На звоннице басовито ударил колокол, взмыло, заметалось над крестами собора вороньё.

Пустив коня шагом, Емельян Пугачёв задумался. «В бане или возле бани – есть разница! В бане все свои были, донские. Кто ж написал бумаженцию эту паскудную?..»

,

Промёрзшая земля, казалось, звенела под десятками тысяч копыт. Ледяной ветер подхватывал и уносил далеко в степь колкую снежную пыль. Десятитысячный тумен под командованием калги Месуда Гирея шёл по знакомому пути – по Кальмиусской сакме. На привалах к конному авангарду подтягивались мушкетёры и артиллерия.

    Калга нервничал – молниеносно начатое вторжение исподволь замедлилось, потеряло темп и натиск, всё меньше вёрст преодолевала орда за день, всё больше времени требовалось для восстановления сил на биваках. Воинственный Кырым Гирей уговаривал султана не тянуть с объявлением войны и добился своего – Мустафа III бросил крымцев в бой осенью, когда даже на благодатной и солнечной Украине уже были готовы закружить белые мухи.

Вместе с новым, 1769 годом в Приазовье пришли лютые морозы. Комфортно чувствуя себя в летних набегах, татары оказались совершенно не подготовлены к русской зиме. Походные войлочные юрты не держали тепла, запасы сухих дров в обозе истощились, начался падёж лошадей. Храбрые крымские воины гибли от обморожения, число смертей превысило любые допустимые пределы.

Десятитысячная орда таяла на глазах. Здесь нужно сказать, что численность крымско-татарских орд в исторических документах и военных сводках всегда была преувеличена. Объяснялся сей факт довольно просто: каждый всадник брал с собой в набег про запас двух-трёх лошадей, на круп которых нередко усаживали чучела. Трепещи, враг! Считай, что нас больше, чем на самом деле! – таким образом первый удар крымцы наносили по психике противника.

Продовольствия не хватало. Но самым досадным обстоятельством, делающим бессмысленным сам набег, являлось то, что грабить и пленять было некого. Татарам встречались практически безлюдные сёла, хутора и запорожские зимники. Попадались, конечно, люди, не успевшие уйти к ближайшим крепостям, но были они сплошь старики да хворые – в Крым не погонишь, а два-три десятка перерезанных глоток, это ли добыча, это ли великое воинское достижение?!

Круша и сжигая на своём пути оставленные малороссами жилища, поредевшая орда приближалась к Бахмуту. Калга разделил войско на чамбулы, намереваясь окружить город.

Понимая, что татары со дня на день появятся у стен Бахмута, полковник Кутейников провёл военный совет с участием коменданта Степана Ершова и заглянувшего в город по делам службы командира бахмутских гусар полковника Георгия Депрерадовича.  Разногласий между родами войск не возникло. Пикинёры Ершова брали на себя оборону крепостных стен; гусары Депрерадовича вступали в бой в случае проникновения врага к дальним, северным шанцам; на казаков Кутейникова возлагалась задача встретить татар в поле.

‒ Хрен ли нам! ‒ сказал Ефим Дмитриевич, поднимаясь и поправляя кушак. ‒ Гайтан на шее, да шашка сбоку – сдюжим!

27 января калга Месуд Гирей, спалив в округе всё, что хотя бы отдалённо напоминало людское жильё, вышел к стенам Бахмута.

«Тревога! Татары йдут!» ‒ ударили в набат городские звонницы. Из двух городских ворот вынеслась лавиной конница Кутейникова.

‒ Пики к бою! Шашки вон! ‒ скомандовал полковник…

Поручик Айнаровский, следуя с эскадроном в конном строю, предавался невесёлым мыслям, и причиной тому была последняя командировка. «Дожили! Совсем уж карателями заделались. Мы, боевые гусары, каких-то разбойников должны ловить по лесам, гайдамаков этих. Гайдамаки полякам насолили, а усмирять их, выходит, нужно нам почему-то… Слава Богу, хоть никого не сыскали…»

От грустных раздумий поручика Айнаровского отвлёк свист – резкий, очень знакомый и очень настораживающий.

Татары! Растянувшись в цепь, гусар обстреливали ордынские лучники. От плотно летящих стрел, казалось, наступили сумерки – эскадрон смешался. Панику пресёк ротмистр Виктор Обернибесов. Перестроив эскадрон, скомандовал:

‒ К бою! Сабли наголо!

Оставаться на месте, сделавшись мишенью для татарских лучников, ‒ верная гибель. Спасение одно – только вперёд!..

Хорунжий Пугачёв остановил сотню, знаком велел замереть, прислушался и спросил у едущего рядом Спирьки Камышанова:

‒ Никак бой идёт, чуешь?

‒ Где бой? ‒ повертел головой Спирька.

‒ Да тама вон, за той жопой, ‒ махнул рукой хорунжий.

‒ За какой жопой, Емеля? Ты про что? ‒ так и не понял Спирька.

‒ Да вон же, ‒ Пугачёв показал на высокий холм с двойной верхушкой.

Возвышенность действительно напоминала гигантские человеческие ягодицы, обладатель которых зарылся в землю, не позаботившись о маскировке деликатного места.

‒ …Вон горку видишь, двойную? Как жопа великанская какая-то. Сдаётся, за ней дерутся.

‒ Ну-кась, сбегаем посмотрим, ‒ дал коню шпоры Камышанов…

Татары применили излюбленный приём – под натиском гусар изобразили бегство. Заманивая преследователей, резко остановились и выпустили залп стрел. Порядок гусар смешался, и крымцы ринулись на них, обнажив сабли.

Айнаровскому не повезло – пала лошадь. Поручик больно ударился плечом о землю, но вовремя перевернулся на спину. Татарин в высокой красной шапке уже заносил копьё. Айнаровский выстрелил из пистолета – всадник осел, копьё с глухим стуком упало в снег. Перезарядить пистолет времени не было – на гусара нёсся новый ордынец, норовя смять его копытами коня…

‒ Ги! ‒ раздалось над степью. ‒ Ги-ги! Ги-и-и!!!

С верхушки двойного холма на помощь гусарам, сверкая обнажёнными клинками, лавой шла казацкая сотня.

На глазах Айнаровского с плеч наседавшего татарина слетела, выбрасывая кровавые струи, бритая голова.

Донцы настигали пустившихся в бегство татар и рубили в багровое крошево.

Казак, выручивший гусарского поручика, спешился и протянул руку.

‒ Ну вот мы и квиты, вашблагородие! За ведьмедя того, помнишь?

‒ Емельян, ты? ‒ выдохнул Айнаровский. ‒ Сразу не узнал.

‒ Так я ж обрился, ‒ ухмыльнулся казак, проведя ладонью по голому подбородку, ‒ в бою без бороды сподручнее…

Сводная колонна гусар и донских казаков устало тянулась к Бахмуту.

‒ Вытри кровю на щеке, ‒ сказал Пугачёв Спирьке. ‒ Ранен, поди?

‒ Да не, это не мойная, ‒ рукавом зипуна Камышанов отёр лицо. И вдруг расхохотался: ‒ Жопа великана! Ну ты и удумал, Емеля! Надо же! Жопа великана!

‒ Точно! ‒ тоже рассмеялся Пугачёв. ‒ Надо будет тую горку на карте надписать…

Отбитая полутысячным отрядом донских казаков орда в панике бежала. Это был последний набег татар на Приазовье в истории русско-крымских войн.